proza_il


Пусть каждый верит в то, что говорит.

Не осуждайте их напрасно.


Гнездо птицы Эзотерика рассказ
igor666_777
ГНЕЗДО ПТИЦЫ

Заглянуть в глаза чёрту

По дороге, одна за другой, мчались выхоленные машины, и лиц водителей почти не было видно, точно за рулём каждой из этих разноцветных машин сидели манекены. Клавдий Цезарь, так он себя звал наедине с собой, в бесконечной дуэли со своими навязчивыми мыслями, не зная зачем, провожал взглядом из под очков машину за машиной - они его злили. Много уже лет злили. Непонятно и ему самому было, почему – может от того, что этот проезжающий мимо него мир – равнодушный и непонятный ему – вселял в него ощущение бесконечности движения, над которым он был не властен. А Клавдий Цезарь был властен над судьбами людей – или так ему казалось, или нет. Он точно не мог ответить, может ли он владеть судьбами людей, как и любой колдун, не понимающий, откуда в нём сила – сила, превращающая его в руку невидимого возмездия, и та же сила, делающая его усталым и несчастливым человеком. Клавдий Цезарь – этот тихий человек, стоявший сейчас в одиночество посредине улицы, на тротуаре, не слишком радовался утреннему ветерку, не слишком наблюдал за окружающим миром, поглощённый каким- то своим хороводом мыслей…
В небольшом неуютном кабинете на стуле сидел невысокий чернявый человек и исподлобья глядел на Цезаря, на его угрюмое, напряжённое, худое лицо, на внимательные его глаза, потом тихо сказал:
- Вы же понимаете, что у вас такая судьба.
- Я меняю чужие судьбы, - ответил негромко, и прокашлялся, вдруг, Клавдий Цезарь.
Он, украдкой, оглядел человека, напротив него, на стуле. На таком же стуле сидел и он сам. На невзрачном стуле, и даже неудобном немного.
- Я знаю, - как совсем об обычном деле, подтвердил собеседник Клавдия Цезаря – Я знаю, что это тяжело. Я и сам не думал, что доживу до того времени, что готов лечь в могилу, если только это не больно. Тяжёлое для нас время – много работы.
Что-то человеческое, и даже участливое почувствовал в интонации голоса собеседника Клавдий Цезарь, и даже с какой-то жалостью он поглядел на собеседника, вдруг, а тот, точно очнувшись, сказал:
- Такая наша работа, такая наша судьба.
В кабинете в большом здании, было тихо. Они молчали, каждый думая видимо о своём. Клавдий Цезарь отвёл взгляд от белеющего старого компьютера, и вдруг увидел зрачки собеседника, суженные, как у дикого зверя – он подумал об этом, как об обычном деле – и не удивился, только прислушался к тишине, точно ища какой-то ответ. Но тишина молчала, как и положено тишине.

Куратор

Клавдию Цезарю вдруг показалось, что в кабинете они не вдвоём, будто чья-то тень нависла над ним самим, и над молчаливым его собеседником.
- Чья я воля? – спросил Цезарь.
Чёрт очень внимательно поглядел на него своим холодным взглядом привыкших, видимо, к любым вопросам глаз.
- Ты не уверен в смысле происходящего?
- Я не уверен в том, что происходящее естественно.
- Ты хотел быть защищённым. Твои обиды…, - собеседник не стал смотреть на Клавдия – Ты был в прошлой своей жизни Цезарем.
- Я знаю.
- Ты мучаешься?
- Я хочу понять своё предназначение!
- Оно в изменении мира в угоду замыслу...
- Замыслу!
- Да.
- Чья я воля!
- Ты устал.
- Я устал …
В кабинет с улицы не проникал не единый звук. Это было точно запечатанное во времени пространство.
- В той жизни ты повелевал. В этой жизни ты претерпел много несправедливостей, и понял, что такое боль, что такое бессилие, и вот тебе дано право исправлять людские судьбы негодяев, - чёрт говорил эти слова монотонным голосом преподавателя математики, привычно излагающего давно известные ему правила.
- Почему я?
- Пути людские неисповедимы.
- Это не Божий промысел!
- Людям неведом промысел небесный, - мягко произнёс чёрт.
И закашлялся.
- Экология в этом городе ни к чёрту! – прокашлявшись, произнёс собеседник Цезаря.
Он явно давал понять, что их встреча подходит к концу.

Цезарь

Туманное утро над пустыней с её желтоватыми барханами, с её навязчивым ветром, заставляющим кутаться в плащ, казалось, не давало секунды для размышления.
- Вперёд! – выхватывая жезл легиона из колесницы, воскликнул Цезарь, и тут же дрогнули цепи одинаковых солдат, подтянутых, усталых солдат, повинуясь приказу.
- Вперёд! – вновь повторил призыв Цезарь, и жезл его бросился, казалось вместе с его словом туда, где высились белые стены осаждённой крепости.…
Конница римского войска уже мчалась вдоль длинной стены, из-за которой, точно туча навстречу людям бросилась стая стрел…
- Вперёд! – в третий раз крикнул пересохшими от знойного ветра губами Цезарь.
И строй пехоты лавиной пошёл на приступ…
Уже солнце было в зените, когда пылающий город стал как будто его земным отражением. И в огне метались защитники, метались нападающие, особенно жаркая битва, была возле проломов стен крепости – сделанных римскими стенобитными машинами. Конница добивала выскочивших из-за стен защитников крепости.
Цезарь, молча, глядел на происходящее. Гнев сделал его истуканом, он, молча, выслушивал доклады старших колонн, пробившихся в город. Он, молча, кивал седой головой без шлема, только мысленно отмечая про себя, кто из его близких военoначальников уже не в этом мире. Цезарь привык к боли и победам.
- Не щадить никого! – приказал Цезарь, и может впервые поглядел на солнце, сощурился от нестерпимого его огня, и как-то внутренне затих, затих только на миг, как затихает птица просыпаясь под утро, перед тем, как начать славить мир своими трелями, потом бледный седой Цезарь приказал:
- Сжечь город!

Капли дождя

Выйдя из здания Клавдий Цезарь как-то безразлично поглядел куда то себе под ноги, точно ища что-то потерянное, и серый асфальт под ногами – однотонный и знакомый почему то до боли, вдруг, на секунду-другую дал какое то напоминание о той, другой жизни, точно где-то на генетическом уровне в его сегодняшнем теле открылась какая то клеточка иного мироздания, и он среди вот этого города, с потоком машин на дороге вдруг почувствовал жар пустыни… Клавдий даже, перевёл дыхание от неожиданности. Теперь живя жизнью маленького человека, перенося ежедневные тяготы, болея, страдая, как все, он вдруг стал понимать какие-то истины, недоступные ему там – в другой, прошлой жизни. И теперь ему было больно, и теперь он страдал, и теперь он был унижен не раз… Клавдий как-то осторожно сделал шаг по тротуару, точно боясь нарушить связь времён в своём сознании, и тут пошёл дождь, точно смывая начисто прошлый мир… Клавдий Цезарь торопливо съежился, точно воробей под дождём, охнул от неожиданной свежести природы, и вмиг забыв обо всём только кажется совсем недавно его тревожащим, поспешил к ближайшей станции метро. В круговерти людской он чувствовал себя винтиком общего движения, и на переходе на улице когда светофор привычно дал красный свет остановился Клавдий, точно замер на миг, в ожидании. Но вот зелёный свет на светофоре, и вместе с другими пошёл Клавдий через дорогу, и краем глаза только увидел чёрную машину, точно огромную крысу мчащуюся, несмотря на запрет на людей, идущих через дорогу, и он почти интуитивно понимая опасность захотел вдруг заслонить этих людей – и пошёл, куда то навстречу машине и она затормозила возле самых его ног, и затихла. Что-то заорал чернявый водитель, грубое и гортанное, глядя на неопрятно одетого низенького мужчину, что-то посоветовали водителю грубое люди, едва не попавшие под колёса его машины. И Клавдий, приходя в себя, побелевшими от страха губами прошептал зловещие слова наговора, обращённые к этой машине, к этому злому водителю, и пошёл дальше через дорогу без оглядки, понимая, что что-то сейчас в невидимой схеме судьбы этого человека в машине, перевернулось, что-то пошло не так…

Град обречённый

Солнце лениво скрылось за барханы, точно не в силах уже смотреть, как умирают люди в обречённом городе. На стенах среди оставшихся мужчин чернели одежды женщин, крутились вьюнами подростки, ошалевшие от крови и страха прижимались к холодным мертвецки стенам крепости дети. Раз за разом легион шёл на штурм, и раз за разом огонь со стен, тучи стрел делали этот путь легионеров усыпанный трупами. Горел город. Но стены оставались неприступными.
- Ночью они уйдут в пустыню! - сказал негромко друг по походам Цезаря низенький полководец.
- А разве они не заслужили жизнь! - резко ответил Цезарь, и прихрамывая ушёл в стоявший неподалёку шатёр.
Утром крепость опустела. Пленных её защитников распяли вдоль дороги на больших крестах - визитной карточки Цезаря. Мимо этого скорбного страшного хоровода распятий уходил легион, скрипели нагруженные добычей телеги, ржали боевые арабские скакуны, не знающие усталости. Шли колонны измотанных боем легионеров.
К ехавшему на низкорослом белом скакуне накрытом красной шёлковой тканью Цезарю подскочил разведчик, спешившись за десяток метров от военачальника, упал ниц.
- Говори! - приказал Цезарь.
- На дороге поймали странных людей, - отрапортовал разведчик - с виду пастухи, но говорят, как знахари.
- Приведите их! - приказал Цезарь, и остановив коня, слез с него - тут же был поставлен стол с яствами для Цезаря.
Привели троих уставших путников, с котомками.
- Куда шли? - вопрошал Цезарь.
- Зажглась Звезда, возвещающая, что в мир пришёл Сын Божий! - с трепетом в голосе произнёс седой в лохмотьях путник - один из троих - Мы несём ему дары...
Цезарь молча слушал, понимая, что от одного движения его руки зависит жизнь этих оборванцев.
- Пусть идут! Это не воины, - произнёс Цезарь.
Волхвы шли по обочине дороги, не таясь солдат, шли мимо распятых людей, шли мимо распятого уничтоженного догорающего города - по известному им святому пути.

Чашка кофе

В кафе было не многолюдно, и потому Цезарь чувствовал
себя спокойно. Кофе было ароматным - он любил вот такие минуты покоя,
когда казалось, что весь мир отдыхает. По телевизору показывали какие то
новости - мельком Цезарь увидел знакомую чёрную машину, едва не сбившую
его на дорожном переходе. Говорил диктор о каком то лихаче угодившем в
бетонные перекрытия возле ремонтируемого моста. Цезарь отпивал глоток за
глотком кофе - ароматное и горячее и думал о чём-то своём, уже не
обращая внимание на говорящий телевизор.

Рыба

В кафе было тихо. Было то время, когда гуляки только собираются выйти в свет, а добропорядочные домашние обитатели большого города уже отобедали со своими чадами, посетив в выходной день какую-нибудь модную выставку. Цезарь любил такие часы именно за покой. Его собеседник, внимательно оглядев тихое помещение одобрительно кивнул головой, точно радуясь выбору места встречи.
- Цезарь, Вселенское братство отказалось от концепции национального влияния по месту пребывания Брата,
речь идёт о том, что отныне интересы Братства будут ставится априори выше интересов пребывания Брата в той или иной стране.
- Я слышал об этом. Но я вырос в этой стране, - негромко сказал Цезарь.
- В этом воплощении, данном тебе Всевышним! - повысил голос худой, высокий собеседник одетый подчёркнуто неряшливо.
- Мне бы хотелось об этом подумать, - негромко пояснил Цезарь.
- Ты не веришь в разум Вселенского братства!
- Ну зачем эти слова, Лорд? - ухмыльнувшись, буркнул Цезарь - Мы то знаем с тобой со времён инквизиции, что бюрократия не лучшая часть братства, там много догматиков, которые потеряли чувство реальности, чувство развития цивилизации.
- Ты слишком близко воспринимаешь проблемы этой страны, Цезарь.
- Она моя Родина!
- Это тоже догма! Твой дом Вселенная!
- Посмотри на этот мир за окном, Лорд, и очнись - Господь дам нам этот мир в красе!
- Устал я от тебя, - уже как то уныло сказал Лорд, и добавил: - Давай поедим что-то рыбное, Христос любил такую еду, надоела мне диетическая пища.
- Хорошо, - улыбнувшись, произнёс Цезарь.

Догма

Порой Клавдию казалось, что в этом мире, в котором он уже прожил много воплощений, нет счастья. В его памяти, в отличии от обычных людей, эти воплощения его земных жизней были отчётливы, были, как фильмы в кинотеатрах, они перемешивались в его сознании в различные сюжеты, и были совсем уже безболезненными - за годы эти сюжеты его прошлых жизней стали похожими на выдуманные им истории, и лишь иногда он с ужасом понимал, что все эти сюжеты в его мыслях и были его жизнями - были его страданиями, и вот тогда отчаяние наваливалось на него, как наваливается на верблюда его тяжкий груз в пустыне. И вот тогда Цезарь лежал в кровати в открытыми глазами и смотрел в потолок, стараясь хотя бы что-то забыть из прошлого, стараясь унять страх перед своими прошлыми жизнями. Такая была его плата за возможность жить и дальше...
Это было и наказание Божье, и Божья милость Цезарю.

Пустота

На улице пошёл дождь. Цезарь заметил, что дождь всегда приходил ему на помощь, он точно оплакивал вместе с ним его сомнения, в этом не было у Цезаря сомнения - дождь его был другом. После нерадостной встречи с Лордом, от которого за версту веяло бедой, Цезарю хотелось покоя, он понимал, что предупреждение Братства надо воспринимать серьёзно - значит какой то из его поступков очень не приглянулся Братству, раз приехал Лорд - один из самых беспощадных судей Братства. Но что он мог такого сделать, что так настроило против него Братство - да, он ненавидел несправедливость в этом мире, и старался помогать людям, он всегда старался помогать слабым. Но разве не в этом замысел Божий жизни на Земле? А если Братство проповедует иной замысел - Цезарь даже поёжился от своей мысли, а может холодок прохлады с дождливой улицы проник в небольшое помещение кафе через открывшуюся от порыва ветра лёгкую прозрачную дверь...

Лужи под ногами

И захотелось вдруг из спасительного уюта Цезарю выйти на эту хмурую улицу. Он даже улыбнулся от нелепости самой затеи, от её непонятности даже самому себе, и опять вспомнился хмурый Лорд - с его отточенными мыслями внушёнными ему уставом Братства, Лорду эта затея явно бы не понравилась - выйти из кафе. Клавдий Цезарь расплатился с приветливой официанткой, даже попытался ей улыбнуться, представив на миг какое у него лицо - бледное, с жёсткой щёлочкой вместо губ - и пошёл на улицу. Дождь был холодный. Он оставлял на лужах бесконечно падающие пузырьки, но что странно Цезарю было приятно шагать по этим лужам, он улыбался, он внутренне был свободен от догматов Братства. Так видимо чувствует себя свободный человек - подумал Цезарь. Что есть мир без радости свободы? Что такое условности в мире Божьем? Он почувствовал преображение, и был даже счастлив в эти минуты, этот пожилой человек, проживший множество воплощений на несчастной планете.

Лорд

Лорд знал Цезаря давно, если смотреть с точки зрения человеческой жизни, то это знание казалось бы бесконечным, раз за разом встречал Всевышний эти две души - Лорда и Клавдия Цезаря, раз за разом испытания древнего мира высвечивали в их душах всё новый и новый опыт ведущий их к совершенству, к вечному блаженству. Лорд и сейчас, идя по вечерней пасмурной улице большого города пытался понять, зачем дана им сегодняшняя встреча - эта встреча что-то должна была и ему подсказать. В предыдущих воплощениях Цезарь был понятен Лорду - воин, беспощадный и хитрый. Что же теперь представлял для его понимания этот человек? Он был слишком задумчив для воина Братства, слишком милосерден. В нём стало много человеческого, - так всегда отмечал для себя Лорд слабых людей. Для него они были только материалом для преображения, и он легко выполнял указы Братства. Цезарь был иным. Лорд знал его сильным, и теперь не мог понять, почему внутренняя сила Цезаря оставшаяся в нём вдруг превратилась в милосердие? Под ногами были большие лужи, но высокий худой человек в сером плаще, в надвинутой на глаза чёрной шляпе, шёл прямо по ним, не замечая их, во власти своих непростых мыслей.

Мистерия

Цезарь, молча, глядел на происходящее. Гнев сделал его истуканом, он, молча, выслушивал доклады старших колонн, пробившихся в город. Он, молча, кивал седой головой без шлема, только мысленно отмечая про себя, кто из его близких военачальников уже не в этом мире. Цезарь привык к боли и победам. Тогда свою роль в бесконечном хороводе перевоплощений Лорд видел не такой уж безупречной, и недавний разговор с Цезарём ещё сейчас подхлёстывал его раздумья - а может быть всё его существование, существование которым он гордился в этом мире идёт от каких то тёмных сил, и его могущество, могущество Лорда есть просто претворение их замыслов - замыслов тёмных сил. Лорд остановился. Очень внимательно посмотрел на очередную большую лужу под ногами и осторожно, даже чересчур осторожно обошёл грязную воду.

Грех

Лорду не хотелось ехать в уютную комнату на окраине города, хотя риск простудиться был очевиден. Дождь не стихал. Монотонно и бесконечно падали его капли на землю. Но Лорд любил такую погоду. Дождь он называл слезами небес. Несмотря на свою славу немилосердного судьи Братства в одиночестве Лорд был достаточно сентиментален. Но никогда он не показывал этой черты характера при общении и с Братьями, и с людьми. Жёсткие черты лица, худого и благородного точно отражали его внутреннюю силу. Лорд всегда решал судьбы провинившихся Братьев вот так - в одиночестве, и единственным советчиком, которого он признавал был дождь...
В вину Клавдию Цезарю Братство вечных ставило очень частое вмешательство в жизни людей. Причём в последнее время Цезарь стал непредсказуем. Это грозило страшным наказанием - распылением Души. В дальнейшей земной жизни такому отступнику места уже не было. Клавдий Цезарь и в этом своём воплощении любил жизнь страстно и это понимание заставляло Лорда воспринимать рекомендации Братства с удвоенной осторожностью. Душа Цезаря, мятежная и непокорная была точно алый цветок среди серых душ Братьев, принявших устав вечных целиком и полностью. И это понимание давало Лорду простую мысль - Братство воспримет его решение о распылении души Клавдия спокойно и это даже придаст авторитету Лорда вес. Но что-то останавливало судью. Что? Может непокорность Цезаря? Его желание заглянуть в истоки Братства? Это было опасно во все времена... Лорд перевёл дыхание - он стоял под карнизом большого магазина светящегося огромными яркими окнами. Дождь продолжал идти - верный советчик дождь.

Возвращение в эдем

Цезарю уставшему от многочисленных сражений разума, когда его мозг, чувствующий замыслы других людей, менял ситуации, не раз приходилось обращаться к своим учителям - властителям кармы с просьбой вернуть его мысленно в минуты отдыха в ту жизнь, в которой он был по настоящему счастлив - и всегда он видел ущелье, тишину гор, а где-то внизу текла бурная горная река... Он искал это место в многочисленных поездках, но ему не везло... И вот теперь он идя по берегу моря прислушивался к себе чувствуя глубокий покой... Он был на месте, где когда то жил, где когда любил в одном из воплощений... Впереди него изумрудная гладь тихой в это время горной реки... Цезарь затаил дыхание...
Вода была родниковой, полной свежести... Он плыл по ней точно по небесному покою, чувствуя блаженство.
" Ты увидишь знак, и увидишь брата по крови", - шепнуло ему подсознание.
Он зашёл в кафе. Было тихо. Маленький чернявый мальчик подошёл к его столу. За ним подошёл взрослый худощавый мужчина, выслушал заказ. Ушёл.
Цезарь поглядел на потолок павильона и ахнул - под потолком под перекрытием ласточка свила гнездо, и кормила птенцов...
- Второй уже у меня выводок, - сказал хозяин кафе, улыбнулся.
Улыбнулся и Цезарь, понимая, что встретил брата по крови...
На улице было солнечно. Цезарь бродил по набережной, возле одного из кафе увидел девушку - она что-то покупала, сосредоточенная на своей покупке. Она была так похожа на его возлюбленную - из той прошлой жизни, что у Цезаря защемило в груди. Он был на месте своего былого счастья, и силы возвращались к нему.

Подсказка

Вот эта неожиданная, такая простая картинка - вот это гнездо под потолком обычного кафе, неожиданно для Цезаря стала откровением. Он пришёл к морю. Волны едва накатывались на берег, был почти штиль. Небо серело в ожидании вечера. Вдали виднелись силуэты гор. Немногие отдыхающие проходили мимо стоящего мужчины, не обращая на него внимания, но Цезарь не чувствовал себя одиноким. Переполнявшее его чувство удовлетворения, точно он выполнил какую то важнейшую задачу своей этой земной жизни, буквально захлёстывало его. Он вдыхал пахнущий ароматом моря свежий воздух, и улыбался - это была улыбка счастья.

(no subject)
igor666_777
Фока


Дружелюбность не всегда предполагает искренность.

Дружелюбность вместе с простотой – это такая смесь человеческого характера, которая предполагает по крайней мере счастливое житие-бытие.

Но когда что-то не случается в судьбе, когда что-то ломается ненароком кто даст гарантию счастливой жизни?

У Фоки что то не сложилось в жизни, хотя по характеру был он человеком незлобивым. Но как оказалось, для счастья этого мало…

Сидел в зонах он несколько сроков, и всё по какой-то «мелочёвке», но там его степенность и надёжность была сразу заметна для зэков, и пользовался он среди них заслуженным уважением.

Болезнь лишила полноценой жизни на воле Фоку как-то неожиданно… Стали отказывать ноги и зрение упало. Завершение жизни было для него безрадостным, и не таило в себе никаких больше перспектив. И вот как-то брёл он по улице, выстукивая палочкой впереди себя – асфальт казался не добрым другом, а скорее врагом, и попадавшиеся навстречу ему люди, почти не мешали исследовать эту дорогу.

Они, действительно, для Фоки уже не имели никакого значения.

Ибо он понимал, что в его жизни – жизни инвалида - они не имеют даже шанса помочь ему.

И потому шёл мимо них Фока равнодушно, почти не обращая внимания на их реакцию на него - полуслепого человека.

Он помнил себя иным.

Сильным человеком, уверенным в себя, и где-то в глубине его сознания жила эта вера в себя, несмотря на его физический недуг.

Он ещё рассчитывал там, в глубине души, что Бог в ответ на его молитвы и раскаяние о прошлом даст ему шанс вернуться к нормальной жизни.

Вот может поэтому он ежедневно вышагивал по этой городской аллее. Вышагивал он, точно заведённый на отмеренное Богом время механизм – человек - механизм, именно так он себя воспринимал.

Пенсии по инвалидности хватало на его скромное проживание. Фока был непритязательным. Жил он сейчас у приятеля, вот уже несколько недель – приехал из дома инвалидов.

Надо было в этом районном городе переоформить документы, дающие ему право получать свой хлеб инвалида от государства.

Город ему понравился.

Был он чистеньким, ухоженным в центре, и именно сюда приходил гулять Фока.

Если, конечно, можно назвать «гулянием» вот эти его прогулки с палочкой, как бы извещающей окружающий мир о его незавидном состоянии здоровья.

Впрочем, и без палочки, которой он обстукивал тротуар, было это очень заметно.

Шёл он по асфальту, точно по воде, дно в этом затоне, по которому он брёл, должно было бы быть каменистым – каждый шаг шаркающей его походки казалось, делал инвалид с осторожностью минёра, идущего по опасному полю.

Низенький Фока, впрочем, радовался каждому шагу – было время, когда болезнь позвоночника не давала ему даже этой возможности, но видимо сила жизни у Фоки была необыкновенной – зоны закалили его характер и дали полезную привычку терпеть – терпеть.

Это стало для него сейчас смыслом жизни.

Видеть людей ему было приятно, несмотря на плохое зрение.

Видеть жизнь на воле…

Радость от этого может понять только бывший зэк.

Эти два человека – мужчина и женщина – подтянутые, загорелые тем южным золотистым загаром, который сразу отличает отдохнувших людей от остальных, шли навстречу ему, о чём-то беседуя, увлечённые общением.

Но что-то подсказало инвалиду, какое-то подсознательное чувство, какое бывает у настрадавшихся людей, что мужчина его знакомый.

Они прошли совсем рядом.

Фока терпеливо стоял, точно ожидая какого-то оклика, на тротуаре – и точно, мужчина, пройдя несколько шагов мимо Фоки, тоже остановился, посмотрел на молчаливого инвалида, и неторопливо подошёл к нему, оставив женщину в одиночестве, знаком попросив её подождать.

Он пристально глядел на полуслепого человека, с палочкой в руке.

- Мужчина, вас не Сергей величают?

Фока отрицательно покачал головой.

Мужчина ушёл к своей красивой спутнице, они прошли несколько метров, мужчина снова остановился, поглядел на несуразного инвалида, казалось что-то не давало ему возможности идти дальше.

И он вернулся к стоявшему неподвижно, точно прикованному к этому месту, инвалиду.

Очень внимательно он снова поглядел на него, точно стараясь влезть в свою память – столько лет прошло!

Зона строгого режима.

Локальный сектор.

И его земляк, всегда спокойный, спокойный какой-то уверенностью бывалого арестанта.

- Здорово, братан!

Фока стоял неподвижно, точно о чём-то внутренне размышляя стоял, и смотрел пристально вдаль аллеи.

- Серёга, может, помощь моя нужна?- спросил негромко мужчина.

Помощь, нужна ли была она сейчас инвалиду Фоке?

Только может от Бога?

И он, повинуясь какому-то стройному своему образу мыслей, известному только ему, выстраданному строю мыслей, тихо сказал:

- Вы ошиблись.

Мужчина всё также пристально глядел на инвалида, он, кажется, начал понимать, что тот живёт в каком-то своём мире, где доступ есть, но он очень маленький этот доступ, и не для всех…

- Ладно, - сказал тихо мужчина, и добавил: – Извините. Выздоравливайте.

- Спасибо! – неожиданно искренне ответил Фока, и эта благодарность отразилась на его равнодушном бледном лице, похожем на маску, едва заметным движением тонких губ, может это означало для Фоки добрую улыбку…

Эта неожиданная встреча взволновала инвалида.

Он совсем было забыл ту жёсткость, ту усталость.

И вот этот человек, чьё лицо ему было безусловно знакомо, как бы вернул его в прошлое.

«Почему я не поговорил с ним?»- думал Фока.

И то что он сейчас в незавидном положении говорило ему, что он вроде бы поступил правильно.

Пришёл его приятель домой. Фока поначалу не стал рассказывать о неожиданной встрече. Поговорили они о ценах в магазинах.

Приятель, зная интерес, Фоки к чаю, заварил крепкого чаю.

Это не был чифир, но аромат чая и его терпкий вкус взбодрили Фоку.

Приятель его не задавал никаких лишних вопросов, был он вообще сдержанным человеком.

Фока приободрённый чаем, сам заговорил:

- Всегда так. Неожиданно происходят встречи, а я тихорюсь, не хочу, чтобы люди забивали голову моими хлопотами…

Фока разговорился, и припомнил зону, и рассказал о сегодняшней встрече на аллее в городе.

- Так почему не стал то с ним говорить, Серёга? Сам же говоришь, человек из братвы? – спросил приятель, отпивая сладкий чай из эмалированной белой большой кружки с алой нарисованной малиной на её боку.

- Стыдно мне стало за сегодняшнее своё положение.

Они помолчали.

- Ты чаёк то пей, а то стынет, - вежливо как-то сказал приятель Фоки, отчего то грустно качнув при этом седой своей головой.

В тот вечер, то ли было выпило много чаю, то ли что-то подспудное подняла в сознании Фоки неожиданная встреча на аллее с кем-то из тех, кто знал его иным - как бы то ли было, но заснул инвалид поздно.

И спал как-то тревожно, то слышался ему во сне лай овчарки…

То видел Фока в тревожном своём сне зону, в которой отбывал свой последний небольшой срок. Мнились ему в этом сне ровные локальные сектора, пустынные, продуваемые ветрами.

И лишь видимо под утро, утомлённое сознание пожалело инвалида.

Ему приснилась удивительная лесная дорога.

И это была не тяжкая дорога к лесоповалу, к лесной бирже, жестокая, утомительная для зэка, а это была дорога по-летнему лесу, и рядом с ним шли его родные люди: жена и сын.

И шли они дружной троицей по этой дороге, которая была в обрамлении высоких елей и стройных берёз.

И молчаливо было в лесу.

И такое раскаяние, и такое желание простить всех было у спящего Фоки!

Что, проснувшись в тишине ночной комнаты, он слёзно просил прощение и у жены, и у сына, который рос без него.

И жуткая, и в то же время правдивая картина его жизни предстала перед ним, и он уже не молил Бога о смягчении своей участи, а даже корил Бога, что он был к нему милосерден!

И снова заснул Фока вот в этом жутком состоянии самобичевания, и не желал себе он пощады.

Такое бывает у человека, когда он дошёл до дна, и только почувствовав это дно, резко толкается ногами вверх.

И всплывают к Божьему свету.

Он проснулся, привычно ожидая боли в спине.

И уже не боясь её, даже желая этой боли, он распрямился.

И не понял вначале ничего.

Он распрямился, будто кто-то всемогущий за его раскаяние, и желание всех простить снял эту его страшную изматывающую боль.

Он распрямился.

И стоял, как изваяние, боясь даже шелохнуться.

Боясь, что привычная боль, такая ему привычная боль, возвратится вдруг к нему. Возвратится, как полноценная хозяйка его несчастной жизни.

Но боли не было!

И он стоял прямо…

В кабинете у врача, Фока тоже стоял прямо, и спокойно слушал рассуждения молодого врача о том, что ему очень повезло, и что болезнь его, так сказать, смягчилась.

И врач, худенький, бледный, в очках, читал-то историю болезни Фоки, то поправляя свои маленькие золотистые очки, глядел пристально опять на инвалида, точно ещё не веря своим глазам – врач глядел на прямо стоящего человека, который должен был стоять согнутым!..,

Фока смотрел при этом куда-то за окно врачебного кабинета, там – на летней улице – весело чирикали о чём-то своём воробьи…

Фока был счастлив, и уже в мыслях сочинял письмо жене, от которой ушёл несколько лет назад.

Не желал ей быть обузой – так он себя тогда убеждал?

Или тогда он был побеждённым человеком, а сегодня он другой? Сильный человек, каким был когда-то прежде…

То ли сон, то ли неожиданная встреча с бывшим зэком, не отвернувшимся от него - инвалида, и желающим ему помочь, то ли раскаяние, то ли судьба…

Фока не знал точного ответа на это своё преображение – он только знал, что он стал снова сильным…

Он точно знал что что-то победил в себе и это только первая его победа.

И она его радовала…

(no subject)
igor666_777
Застывшая память

В тюрьме человек будто застывает – внутреннее состояние его размышлений тянется медленно, ощущение жизни в череде дней, повторяющихся и монотонных, приглушается, и только воспоминания о воле разрастаются в такие привольные радостные картинки, что зэк иногда даже дивится, неужели столько прожито радостных им событий – то, что на воле когда то воспринималось обычным, ежедневным, теперь в памяти зэка превращается в фантастические добрые картинки иной жизни, в мечтах которая давно стала обетованным берегом, поле долгого плавания…
И вот здесь Колесов был очень похож на остальных – детство, юность, переживания молодости в те часы вечерние, когда можно было отдохнуть от рабочей зоны, в жилом помещении отряда в его воображении проживались с подробностями, принося радость среди серого мира действительности. Именно память выручала, помогала верить, что есть другой мир. Вольному человеку сложно понять вот это ощущение свободы, которое в мечтах зэка становится главным позывом его жизни, вырабатывая в нём силу воли.
Колесов не раз замечал с какой радостью рассказывают зэки после чифира в проходняке друг другу совсем незамысловатые истории из своей «вольной» жизни – истории эти обычные в таких случаях превращаются в радостные, весёлые, добродушные, радующие человека повествования. Видимо человек в таком воспоминании старается ободрить себя…
Может быть от того, что мир вольный становится просто общей мечтой, говорить о нём приятно – становится веселее жить…
Вспоминая годы колонии, Колесов и потом, после срока, частенько думал о том времени, и старался понять почему в той «зоновской» жизни так много сопереживания в людях, хотя мир этих людей полон невзгод, почему проявляется именно тогда в них человечность, а между тем образ жизни их на свободе приведший в тюрьму совсем не предполагает порой в них этих черт человечности. Может общая мечта о воле как-то сближает?
Сложный мир зоны остаётся в человеке, познавшим его, на всю его жизнь, и несомненно остаются в памяти те моменты общения с другими людьми в колонии, когда проявляется в тебе самом, и в тех, кто рядом с тобой, отношение к людям доброе – иное не запоминается, как не запоминается и многое плохое, что есть и в обычной человеческой жизни…
Колесов в часы одиночества, в своей комнате, любил смотреть за окно, точно пытался понять этот мир его окружающий, и вспоминая колонию, думал всегда о жизни с какой-то добротой, понимая вот уже сейчас – после прожитых пятидесяти лет, что именно добро в мире и есть та сила, которая помогает выдержать любые испытания, выдержать с верой в лучшее будущее, выдержать и победить зло в себе – а может именно в этом и есть божественное предназначение жизни каждого из людей…

(no subject)
igor666_777
Ангелы не могут жить на земле, потому что не переносят людей. Они слишком чуствительные, слишком могут переживать, чтобы пережить ту грязь людскую, которая на земле. И ангелы живут на небе, и пустынное небо их обитель – и им грустно оттуда смотреть на землю, которая когда то была их Родиной. И потому ангелы глядят на Землю, передают друг другу легенды о ней, о чистой, красивой земле, и они ведь совсем не умеют плакать – ангелы… И одиночество их от того, ещё страшнее - небесное одиночество ангелов, которых люди лишили земли родной.
Может потому никогда ангелы не изображаются художниками с улыбками.

(no subject)
igor666_777
КОРЕНЕВ

Поле надежды

И шёл он по полю, поле было необычайно чистым, с ровной зелёной травой, точно кто-то невидимый, приласкал, пригладил её, траву, и потому идти было легко, и казалось, что мир затих, не пели птицы, солнце светило в какой-то маревой небесной дали, грело тем теплом, которое не смаривает, а только даёт силы, и в этом его каждом шаге, он чувствовал прибавление уверенности, он шагал по этому бескрайнему полю, сам не зная куда шёл… И голос ночного шныря, извещающего о начале очередного дня, всполохнул сознание, как рассвет тьму уходящей ночи, и Коренев проснулся, в жилом помещении отряда уже начиналось движение, кто-то уже спешил с чифирбаком, с приготовленным чифиром к своему проходняку, чтобы дать толчок организму, настроить на нелёгкий день в рабочей зоне. Коренев оделся, с кем то перекинулся парою незначительных фраз, больше для порядка, совсем не придавая этим словам какой то важности, он ещё думал о поле… И так хотелось туда, на волю, и идти по зёлёной траве… В локальном секторе зэки выстраивались по бригадно – шёл монотонный развод на работу. Дул холодный ветер. Вдруг помело снегом, совсем несильным, свежим, падающим откуда то из глубины ещё чёрного неба подсвечиваемого прожекторами светящимися от контрольной вахты разносящими свой желтоватый свет на локальные сектора колонии. Какими то чёрными тенями двигались зэки в этом утреннем мире, чертыхались, бурчали, переговаривались, прислушивались к командам. Коренев был один из них – но может быть с ним ещё было воспоминание о том поле – необычайно сильный сон взволновал его, и сейчас хотелось весны среди этого пасмурного холодного зимнего утра. Падал снег, и неумолимо покрывал белизной асвальт локального сектора. Сон в сознании Коренева угасал, приходили другие мысли, заботы повседневности убивали мечту о том вольном поле – шёл развод на работу… Коренев прокашлялся, и как-то внутренне затаился, точно стараясь сохранить в себе остаток ночного видения о воле, затаился среди холода и утренней суеты колонии.
Уже в цеху, в рабочей зоне, среди станков, ревящих, точно пойманный в западню зверь, Колесов опять припомнил этот сон, совсем на немного, но что интересно думал он об этом сне, как о чём-то реальном, и этот сон согревал его мысли надеждой. «Смешно так, - мелькнуло в сознании Коренева переживание, яркое, доброе – «Иду я по полю куда глаза глядят, и не конвоя, ни колючей проволоки на столбах, ни запретки, иду куда хочу!» Что-то особенное сейчас он почувствовал, всегда немногословный зэк, пожилой, неторопливый в движениях, уже привычный к жизни в колонии, и это особенное пришло будто ненароком в это зимнее утро, как приходит хорошее настроение среди неудач, как приходит радость от достижения успеха – фантазия о том мире будоражила, волновала, и только может к обеду уставший Коренев позабыл о своём прошедшем сне, и это видимо было естественно, человеку свойственно забывать, даже самое хорошее, в какой-то миг жизни, особенно если сама жизнь своей монотонностью глушит, даёт усталость, не радует, так и идёт своим чередом день за днём.
А хочется радости истрадавшемуся сознанию человека и тогда на помощь ему приходят союзники – сны.

Неудачник

Кореневу порой казалось, что каждый день в колонии, каждый день срока, прогоняемый им, тянущийся, это как бы даже не его жизнь – а его жизнь осталась на воле, и здесь она замерла вот в этом однообразном томительном времени погрузившем его в череду подьёмов и отбоев. Попав в колонию по бытовой статье, в общем то из-за своего характера, вспыльчивого, из-за спиртного, была драка, вот и сел, он внутренне не принял законов того места где находился, он внутренне хотел быть свободным, и эта его раздвоенность сознания, когда надо было быть вместе со всеми зэками, и в тоже время быть наедине с собой иным, внутренне свободным, и превратило его в такого всегда немного задумчивого, неразговорчивого человека, не желающего влипать в истории, тянущего свою лямку срока, как тянет лошадь ненавистную повозку. Коренев начинал оживать только по вечерам, в своих мечтаниях, и вот тогда, находясь в одиночестве, насколько это возможно в условиях колонии, после отбоя в умывальнике, он курил с наслаждением, и думал. Ему не мешали – уже привыкли к этому мрачному человеку в отряде, впрочем беззлобному, хотя сам внешний вид его был достаточно угрожающим – глаза навыкате всегда смотрели уверенно и спокойно. Ростом он был выше среднего, достаточно крепкого телосложения для его сорока с небольшим лет. Он думал вот так в умывальнике прислушиваясь к воде падающей каплями из плохо закрытого крана как-то вечером, обычно сидя на своём месте о себе, о красоте мира, и с волнением переживал какие то далёкие истории из своей жизни, точно себе пытаясь доказать, что идёт только чёрная её полоса, но будет и светлая…
И тут услышал Коренев громкие голоса – кто-то достаточно громко спорил – потом послышалась возня – чей то крик – это было совсем рядом в коридоре, достаточно было выйти из умывальника. Шла ночь. Вышел Коренев неторопливо, так и есть около ночного дневального рыженького низенького человека стоял огромный зэк – его кличка была Тихий – это был достаточно нервный человек, в отряде его побаивались, да и было за что – часто Тихий бывал в штрафном изоляторе.
- Ты рот свой закрой! – орал Тихий на ночного дневального – Кому сказал!
Видно было, что Тихий хочет скандала. Дневальный уже порывался дойти до комнаты в которой запершись спал завхоз – чтобы вызвать через него сотрудников с контрольной вахты. Это отчётливо понимал Коренев, и будучи посторонним свидетелем этой ссоры – единственным свидетелем думал недолго.
– Тихий, здорово! – даже чересчур доброжелательно сказал Коренев.
Зэк очень внимательно, даже чересчур внимательно поглядел на Коренева, он точно пытался понять откуда тот взялся. На Коренева пахнуло брагой – вчера Тихий только вышел из штрафного изолятора. На нём был новенький чисовский чёрный милюстиновый костюм, и весь он было какой-то «новенький», точно именнинник – братва уважала Тихого, и встретила, как полагается.
– Ты кто такой то? – очень внимательно всё ещё глядя на Коренева стоявшего перед ним очень спокойно, спросил Тихий, и что то угрожающее прозвучало в его голосе, точно он видел в этом мужике продолжение « концерта» - ночной шнырь его как-бы уже не интересовал.
– Да вот поговорить с тобой хочу бродяга про жизнь, спросить что то , научиться, - терпеливо стал говорить Коренев, и глядел на Тихого исподлобья, смело.
– Ты что гонишь что-то ? – как-то неуверенно буркнул Тихий, но что-то в нём уже переломилось в сторону человеческого, и он глядя на Коренева – его он видел не раз в отряде, но как-то не приходилось беседовать, сказал:
– Ну спрашивай? По уму только, по понятиям!
Они зашли в умывальник, где тихонько в кране лилась вода – из плохо закрытого крана, и никого не было, оставив испуганного ночного шныря в коридоре – Коренев сказал и ему :
- Успокойся, читай книгу, ты вроде читал.
Тихий сел на единственный стул у стены. Была включена электрическая печь – на ней зэки обычно «варили» блатную кашу – чифир – и потому было тепло в умывальнике.
- Как выжить здесь Тихий? Как найти волю и уверенность? – задал вопрос Коренев.
«Мужик явно обчифирился», - мелькнуло где то в глубине сознания Тихого, он зачем то встал со стула, немного колыхнулся – явно было, что выпил многовато, и зачем то закрыл кран – вода перестала литься, и в помещении стало очень тихо. Тихий сел на стул, посмотрел на Коренева, взгляд его неожиданно стал очень внимательным и цепким.
- А что ты не спишь? - спросил Тихий.
- Тоска заела, - негромко признался Коренев.
- Ну ты дал, тоска, - удивился Тихий ответу: - Как зовут то?
- Серёгой.
- Тоска заела тебя, Серёга от того, что не живёшь ты нашей жизнью – жизнью зоны, - попытался обьяснить совершенно серьёзно Тихий, хотя и достаточно сумбурно - Про таких говорят «один на льдине», и вреда от них нет, и пользы нет.
- Интересно.
- А что тут интересного? – улыбнулся вдруг Тихий, показывая зубы в зоновском золоте – рандолевые, но похожие цветом на золото: – Ты к людям поближе будь Серёга, к братве прислушивайся, помогай общему.
- Интересно.
- Тогда и выживешь. Хочешь чифирнём? – и не дожидаясь ответа, позвал: - Шнырь!
В умывальник вошёл хмурый, низенький ночной дневальный.
- Ты мне мозги больше не компосируй, ишь не понравилось ему что не сплю, - как-то несвязно обьяснил обоим Тихий, но по всему видно было, что желание ссоры у него прошло: -Ты иди в мой проходняк, у Васька Бродяги попроси от моего имени заварку, и чифирбак принеси, чифирнуть охота.
Ночной дневальный молча изчез.
После чифира разговаривали. Оказалось даже, что Тихий был в местах когда то где жил Коренев, как-то даже интересно было обоим вспоминать о том городке, где вырос Коренев, говорили о воле с довольными лицами. Было тепло в умывальнике, была ночь. В коридоре сидя на маленьком стуле маленький ростом ночной дневальный читал книгу – иногда он отрывался от чтения, прислушивался, из умывальника доносились негромкие голоса, тогда ночной дневальный перевёртывал страницу книги и продолжал читать, углубляясь в сюжет рассказа о какой-то далёкой жизни – ночной дневальный читал о воле…
А Тихий и Коренев разговаривали, стараясь отвлечься от тоски, которая с людьми в зоне всегда, как тень у человека.

Странная жизнь

Прошёл отбой, может уже с полчаса, а может и с час, так думал Коренев, лёжа на своей постели на втором ярусе – можно было перелечь и на первый ярус, временно, пока Тухан в изоляторе, в его проходняке, как ему и посоветовал завхоз, Дмитрич, худой мужчина, с каким то нервным голосом, да только Коренев упрямо махнув головой тогда отказался. И думалось Кореневу о том, что мир вообще людей странный – и только в моменты каких то перемен люди по настоящему проявляются, а так вроде бы все к тебе одинаково хорошо относятся. Сам Сергей Коренев много раз видел как меняются люди – предательство видел. И потому был недоверчив, хотя мог и выcлушать и даже поддакнуть, но всегда думал – вот допустим, недавно разговаривал он с Тихим, человек опытный, прошёл «крытую», и понравилось Кореневу, что умеет рассуждать, а гнёт свою линию, и других мнений не признаёт, всё о «понятиях» ему, Кореневу растолковывал вчера – в умывальнике после отбоя уже, чифирили, долго разговаривали, и этот разговор у Коренева остался в памяти, точно прилип к ней. А всё таки не было доверия у Коренева к Тихому, что то почувствовал в нём сильно заинтересованное к нему он, и может и не был прав… Размышления потихоньку затихали, как музыка с танцплощадки городской, после того, как закончились танцы. Коренев засыпал уже сделав себе этакую зарубку – в памяти – держаться и от этого человека подальше, и получалось, что и этот человек ему как-бы был далёк, и хорошо отметил про него тот же Тихий – «один на льдине» я – подумал сквозь сон Сергей Коренев, и отчего –то тяжело перевёл дыхание. Так и уснул в плохом настроении. Да и снов не пришло в спасение – не помогали даже сны в эту ночь ему, Кореневу, точно зашёл он в какой то тупик размышлений своих, и вдруг утром уже что-то понял для себя, по простому понял для себя: «Бог». Именно Бог и простит ошибки, и поддержит. И эта неожиданная простая вроде бы мысль так его поразила, столько дала внутренней уверенности, что он даже приосанился, и вспомнил уже в цехе, про бабушку Арину. Она часто бывала у них, когда Коренев рос – родители работали, а бабушка приглядывала за ним, была она бабушкой по матери – её матушкой. Вспоминал её Коренев сейчас, бабушку Арину, с какой –то внутренней внимательностью, помнил, что были в её комнатке, куда водила его мать, иконы, и бабушка Арина запомнилась какой-то тихой добротой к нему. И именно память о ней сейчас помогала зэку что-то почувствовать в себе, какие то нащупать надежды, он с этим образом бабушки своей как-то почувствовал себя вернее, честнее, и это было необычайно интересно для Коренева, и он как-то стал спокойнее, и не пошёл чифирить, когда его позвал Тихий, и тот только внимательно на него посмотрел, но ничего не сказал, ушёл, огромный и уверенный в себе внешне, но заметил Коренев, что взгляд его был какой-то грустный, и чувствовалось даже в усталой походке этого зэка, что неспокойно ему живётся и что устал он очень от этой неспокойной жизни своей.
После сьёма с работы в своём проходняке сидел Сергей и штопал себе душегрейку из старой телогрейки – сидел на пустой кровати Тухана, и думал, что скоро тот выйдет, станет повеселее, Тухан был его земляк – и всегда интереснее что-то вспоминать о родных местах, когда есть рядом человек, которому эти места знакомые.

Ночной разговор

Вышел из изолятора Тухан. После отбоя как и положено встречали его – еда, чифир, разговоры, приглушённый смех. Коренев во всём этом учаcтвовал – искренне был рад земляку, помнил, что именно он поддержал его, когда пришёл он на зону, в первые дни, и советом, и каким-то уважительным даже отношением, хотя друзьями они не были, у Тухана была своя жизнь здесь, он был ближе видимо по «понятиям» к Тихому, и Тихий всегда в разговорах подчёркивал, что Тухан стойкий, умеющий стоять за свои убеждения. Заглянул Тихий и «на встречу», пожал крепко руку Тухану:
- Здорово, братан!
- Здорово, братан! – ответил негромко и Тухан.
Но долго Тихий в их проходняке – Тухана и Коренева не задержался, чифирнул и ушёл.
Ночь.
Ушли и другие зэки – завтра на работу.
- Тихий разговаривал со мной пару раз, обьяснял, как жить, - чувствую какую-то подсознательную работу мозга, не удержавшись, сказал Коренев.
Тухан быстро поглядел на земляка. Его бледное худое лицо после изолятора ещё уставшее от невзгод было точно маска подсвеченное от лампочки желтоватым светом идущим от входа в жилое помещение.
- Вот что я скажу тебе, Корень, а ты прислушайся, я зла тебе не желаю, как и другим бедолагам, очутившимся здесь, - неторопливо стал излагать Тухан, фразы были отточенными и чёткими – Ты сам знаешь, я по зонам с малолетки, и за мной косяков нет, держусь, как могу, не подличаю, так что верь тому, что говорю.
Тухан отпил чай купеческий из граненого стакана. Поглядел на стакан, точно о чём-то думая, и продолжил:
- Ты случайный здесь человек, Корень, точно не от этого мира, и это и хорошо, и плохо для тебя. Хорошо, что можешь выкарабкаться из этой жизни, и для воли сохраниться, а это сам понимаешь совсем другое, а плохо то, что можешь и не сохраниться для воли – сомнёшь себя. И я, и Тихий, здесь не зря – мы этот мир понимаем, и поддерживаем, и мы жители этого мира, ты другой – ты можешь на воле своё ещё найти счастье.
Тухан ещё отпил купеческого чая. Улыбнулся, но улыбка у него была какая то грустная, тяжёлая улыбка, вымученная.
- Давай ка лучше Серёга о воле поговорим, что там новенького? Пишут ли тебе?
- Пишут.
- Ну вот и хорошо, Серёга, дружище. Ну вот и хорошо.
Тухан вдруг закашлялся, протяжно и хрипло.
Затих.
Они молчали.
Ночной шнырь мыл пол, и шум от швабры из коридора доносился приглушённый и надоедливый, как будто муха скреблась о стекло окна. Со стороны контрольной вахты резко послышался какой то окрик, и снова всё затихло.
Коренев перевёл дыхание, он точно сейчас что-то для себя запоминал, очень важное, запоминал надолго. Он посмотрел на Тухана – а ведь он младше его, Коренева, на несколько лет, а столько уже пережил…
- Отдыхаем, - сказал Тухан – Спасибо, Сергей за встречу.

Дорогое воспоминание

Коренев долго не мог уснуть – сказался чифир, и мысли колобродили, и не давали сознанию покоя, и то и дело они касались самого дорогого – дома. Вот такие минуты Коренев не любил от того, что они были, как приговор – жестокими. И он отчего то вспомнил лес – он отчётливо представил этот осенний лес. Может быть в памяти он таким и сохранился: отчётливо ясным для того, чтобы сейчас вот так вспомнить о нём – об осеннем лесе, и идёт он, Коренев, как ни в чём не бывало по этому лесу, а под ногами ковёр из опавшей листвы, и ноги приятно утопают в этом мягком добром настиле, и радостно – и верится, что в мире есть вот такая блаженная тишина кругом, и мир совсем не жесток…
Коренев лежал на кровати с открытыми глазами и смотрел в чёрный потолок, и не видел ничего собственно в этом ночном помещении, только воображение его видело лес – осенний тихий лес…
И нестерпимое желание свободы, как хочет усталый путник глоток воды в пустыне, охватило Сергея Коренева, и это было сейчас главным в его сегодняшнем мире боли и страданий.
Он тяжело перевёл дыхание и даже попросил своё сознание дать ему уснуть, чтобы забыться, уснуть, чтобы уйти от этого своего ночного переживания.
Но сознание упорно мотало какие-то картинки его прошлого, такого прекрасного сейчас в его усталом мире дум.
Завтра будет день. Будет рабочая зона, и она отвлечёт этого человека своей монотонностью и необходимостью выполнять норму, а сейчас он был наедине с своим миром переживаний, и некому ему было помочь, и Коренев усмехнулся – помочь может себе только сам человек.
Сон всё не шёл и не шёл, и только картинка осеннего леса, иногда немного приглушала тяжёлые мысли. Немного приглушала своим покоем.

Добрый час

Прошёл год.
Родные шли за Кореневым по пустынной зимней дороге, которую по обе стороны точно сторожили заирденевшие деревья, точно оглушённые вот этим счастьем – он был рядом с ними. А он, Коренев шагал размашистыми шагами от колонии к посёлку, откуда можно было уехать на автобусе подальше от этого места, иногда он останавливался, дожидался жену и мать – стоял терпеливо ожидая их, глубоко вдыхая свежий морозный воздух, улыбался им, и потом снова шёл впереди их, точно в каком то забытье оглядывая дорогу, эти молчаливые деревья, этот белый снег на полях, тянувшихся по обе стороны от дороги. Машин на дороге не было. Было тихо. И Коренев чувствовал эту тишину, как что то священное, доброе.
Дорога не тяготила его, она давала ему бодрость, она как-бы помогала осмыслить вот этот мир, который снова был рядом с ним, и казался очень добрым – так ребёнок видит каникулы летние в своих мечтаниях по зиме.
Таким ребёнком, счастливым и даже беззаботным чувствовал сейчас себя и Коренев до тех пор, пока не увидел тюремный воронок ехавший по дороге к колонии, он промчался, и обдал холодом воспоминаний кажется саму душу этого только что освободившегося из колонии человека, и Коренев стоял на обочине дороги, точно завороженный вот этим неожиданным событием, в общем то обычным – этапников везли в колонию. И именно эта пустынная до сего мига дорога, и родные люди, и мечты, мечты – вдруг столкнулись вот с этой картиной чужого человеческого горя, точно запечатанного в эту тюремную машину. Коренев даже не заметил, что родные уже зябко ёжатся от промозглого тяжкого ветерка, пришедшего откуда то из глубины спокойного снежного поля. Но вот он будто очнулся, поглядев на них, улыбнулся им, отгоняя тяжкие переживания вдруг его неожиданно захлестнувшие, и снова пошёл по обочине дороги вперёд, туда где его ждёт счастье – он так верил сейчас в него, в своё человеческое счастье.
А над головой было чистое небо, без облачка…

Ingresso all’Inferno
многообразный
zaiv_g
Зэев Гуфельд
= Сказочки Профессора Мориарти =

Ingresso all’Inferno
Брат Франческо постучал в дубовые ворота монастыря Санта-Кроче ди Альпи с единственной целью: переждать бурю. Не ту, которая промозглым снежным кулаком сжимала Ломбардские Альпы, но ту, которая скрюченной рукой Оттоне Висконти подписала дикрето о поимке брата Франческо и всех его славных рагацци. Впрочем, под этим смиренным именем его никто и не знал. Рагацци называли его Маджёре, так как для них он был высшим авторитетом, а остальные…
Наконец-то в воротах открылось окошко, и показался хмурый монах, кутавшийся в нечто, некогда бывшее солдатским меховым плащом.
—Санта-Кроче? — прохрипел пришелец.
Привратник кивнул, и окошко закрылось. Но тут же послышался лязг, и отворилась низенькая калитка. Франческо немедля в неё проскользнул.
Через маленькое монастырское патио он проследовал за сильно хромавшим монахом в небольшое здание при церкви, в котором было тепло и пахло жизнью. Пятеро братьев трапезничали.
Путник попытался что-то сказать, но старик, сидящий во главе, лишь покачал головой и кивнул кому-то по правую руку от себя. Тот вскочил, исчез в соседней комнате, но вновь появился с миской, до краёв полной похлёбки. Не слишком густой. Но горячей и аппетитной.
Уже после, насытившись и отогревшись, гость поведал о том, что, дескать, он из Милана, и так сложилась судьба, что ему пришлось исповедовать некоего весьма важного человека, который считал себя при смерти. Но поправившись, тот пожалел о некоторых откровениях. И теперь брату Франческо необходимо скрываться. Чтобы персону, которую из-за тайны исповеди упомянуть никак невозможно, уберечь от греха смертоубийства. (Глубокий вздох), хотя брат Франческо не преуспел уберечь её от лжесвидетельства.
Интересно, что теперь подумает местная братия, когда до них дойдёт слух, что люди Висконти, чёртового миланского архиепископа, ищут кого-то, похожего на несчастного беглого францисканца?
И хотя никому это не было ведомо, даже его рагацци, воющим в данный момент на дыбе, но брат Франческо взял себе это имя исключительно потому, что действительно был братом Франческо ордена францисканцев. В те давние-давние времена, когда, молодым и глупым, считал служение Господу единственным счастьем.
Но жизнь умеет учить очень и очень быстро. Особенно, если ей помогает настоятель отец Доминико. Жалкий старикашка с вечно мокрыми губами, но крепкими руками, которыми он любил тискать юношеские ягодицы. И не только тискать. Отец Доминико долго присматривался к юному монаху, может быть что-то предчувствовал или растягивал удовольствие… Но однажды, позвав в свою джелля и, усадив на кровать, елейным голосом сообщил:
Read more...Collapse )

Как я стал израильтянином. ч.5
alykel_hater

5. Первый дом на родине.

Еще живя в гостинице мы съездили в гости к подружке шурина в Лод, где старожилы, прожившие в Израиле около трех месяцев немного просветили нас как и что делать. Оказалось что все квартирные сделки необходимо оформлять письменно непосредственно с хозяевами квартиры и, желательно, в присутствии адвоката. Была рассказано еще много ценных советов, которые со временем уже и позабылись, а тогда были проглочены нами и записаны на подкорку. И еще одно впечатление от поездки в Лод – на обратном пути в автобусе я впервые увидел пейсатого мальчика. Его пейсы были пушисты и напоминали уменьшенный вариант кошачьего хвоста. Первое впечатление – шок и мысль что ребенок чем-то болен. Только потом нам показали ортодоксальных иудеев и объяснили их нормальный внешний вид. Но тогда я чуть не стал заикой. Это еще раз показывает то, насколько неподготовленными мы приехали в страну.

В день переселения мы посетили квартиру наших новых квартирных хозяев – пожилую пару румынских евреев – Эрику и Шауля. Там, в присутствии адвоката подписали договор на аренду квартиры по улице Бейт Шамай 4 в городе Рамат аШарон. Хозяйка очень долго просила нас соблюдать чистоту в квартире и следить за санитарией. В качестве подарка она преподнесла нам целый пакет моющих и чистящих средств для ухода за полом и ванной. Деньги были уплачены вперед за три месяца. И мы остались практически «на нулях».

Жми, если интересноCollapse )

Несостоявшееся кино
jacobgg
          В застойные времена контакты с иностранцами имели особую притягательность – давали возможность общения с живыми людьми оттуда. Поэтому, когда один знакомый предложил достать приглашение на просмотр фильма в Культурном центре английского посольства, я сразу согласился.
           Во-первых, я страшно люблю кино, а, во-вторых, интересно было посмотреть на настоящую иностранную жизнь, особенно, английскую. Сразу всплыли образы, почерпнутые из литературы и киноклассики. Настоящие джентльмены из загадочного западного мира, манеры, культура, свободный образ мыслей, это же, конечно, не московское Чертаново, где я проживал с семьей в двухкомнатной кооперативной квартире, уже практически  не ожидая разрешения на выезд в Израиль.
           Я был молод и весел в тот яркий зимний день 1983 года. В моем кармане лежало именное приглашение, которое я постоянно вынимал, сверяя свой путь с планом. Прошел мимо "Ударника", самого популярного кинотеатра в Москве, снисходительно скользнув взглядом по афишам разрешенных цензурой фильмов, спустился в переход под Каменным мостом. И вот я у цели.
Милиционеры у входа в посольство проверяли документы. Когда наступила моя очередь, и я протянул свой паспорт, с вложенным в него приглашением, что-то изменилось в их слаженной работе. Взяв мой паспорт, милиционер покинул пост, вошел в будку, а затем передал мой паспорт людям в штатском, скромно стоявшим рядом.
– Пройдемте, – сказал один из них, крепко беря меня под руку.
Еще двое шли за нами сзади. Они подвели меня к черной "Волге", припаркованной метрах в двадцати от входа в посольство.
– Садитесь, – приказали мне.
           Какое особое, острое чувство охватывает человека, когда его забирают. Мне кажется, что это сродни прыжкам с парашютом, но с парашютом я, к сожалению, не прыгал.
           "Доигрался, – подумал я, вспоминая всю чреду действий, связанных, как тогда говорили, с борьбой за выезд в Израиль. – И домой не позвонить!"
          Долго молчали. За это время я разглядел моих спутников. Заурядные лица "трешников", хотя тогда в народе ходило поверье, что в КГБ, в отличие от милиции, работают почти интеллектуалы.
"Интересно, там сейчас бьют?" – неожиданно подумал я.
           Самое неприятное, что, при всей моей правозащитной идеологии, я внутренне понимал – эти люди могут сделать со мной все, что захотят, законами здесь не пахнет. Могут посадить, могут дать по голове и выкинуть где-нибудь за городом. Единственное, что можно противопоставить этому, как ни парадоксально это звучит,  заставить себя не бояться.
В Москве тогда ходило по рукам замечательное пособие "Как вести себя на допросе у следователя", написанное Володей Альбрехтом. До сих пор помню первые строчки:
    Следователь: "Откуда у вас Евангелие?"
    Подозреваемый: "От Матфея!"
          Так что теоретически я был относительно подкован.
          Молчание затягивалось. Сдавленный чекистами, сидел я на заднем сиденье и ждал плохого...
          Неожиданно вспомнилась другая сцена ареста. Это было пару лет назад. Неделя французских фильмов в "Ударнике". Толпа перед кинотеатром огромная. Все спрашивали друг у друга лишний билет. Ужасно хотелось в кино. Несколько раз пройдя сквозь толпу страждущих во всех направлениях и просмотрев всех потенциальных носителей лишнего билета, я остановил взгляд на хорошо одетом человеке средних лет, который билеты ни у кого не спрашивал и явно кого-то ждал. И нервничал. Значит, если кто-то не придет, то может образоваться лишний билетик, поэтому я держался рядом с ним, чтоб быть первым. Далее все было, как в детективном кино. Он коротко встретился с какой-то личностью и радостный стал выбираться из толпы. В этот момент с двух сторон к нему подскочили и крепко схватили под руки неизвестно откуда взявшиеся спортивные мужчины в одинаковых плащах. Я видел, как он дернулся и сразу обмяк, и его, уже сломленного и покорного, запихнули в машину. Я оглянулся, еще человек двадцать моих кино-конкурентов с удивлением смотрели туда же. Какой глупый человек, подумал я, как он не понял, что, несмотря на скученность, сегодня для конспиративной встречи это было самое неподходящее место в Москве – тут все следили за всеми. Идеал  развитого социализма!
            Молчание в машине стало уже невыносимым, но я принципиально не хотел начинать разговор. Наконец старший из них решил, что пора.
– Ну что с вами делать? – произнес он, наконец, и сразу, без паузы, на повышенных тонах: – Какая цель посещения английского посольства?
            Какой, интересно, они надеялись получить ответ? Шпионаж, получение инструкций по подрывной деятельности или что-нибудь в этом роде?
– Цель посещения Культурного центра английского посольства – просмотр зарубежного фильма, – твердо ответил я, как для протокола.
           Видимо, им сразу стало ясно, что с наскока меня не возьмешь.
– Кто достал вам приглашение? – прозвучало уже без особого давления.
– Приглашение я достал сам.
           После этого они переключились на программу задушевной беседы. Оказалось, что идеология – это центральный вопрос, а я своим непродуманным, провокационным поведением не только отрицательно влияю на окружающих, но и наношу прямой вред стране, которая меня выкормила, воспитала, образовала и т. д.
– Против нас ведется ожесточенная идеологическая война, а вы со своими сообщниками работаете на врага. Народ возмущен и негодует – у нас уже есть сигналы о готовящихся погромах. Этого мы, конечно, не допустим, но не нужно ваше сложное положение усугублять, встречаясь с враждебными нам иностранцами, – заявили мне в конце разговора. После чего, мне вернули паспорт и высадили из машины.
           Должен заметить, что чувство, которое охватывает человека, когда его выпускают, по амплитуде значительно слабее чувств при аресте, что еще раз доказывает, что все плохое воспринимается нашей больной психикой значительно сильнее, чем хорошее.
           Не оглядываясь, я шел обратной дорогой. Хрустел снег, желтоватые фонари освещали улицу. Цепочка светящихся лампочек выделяла плакатные лица киногероев на фасаде "Ударника". Темной серой глыбой возвышался печально известный «Дом на набережной», большая часть жильцов которого свой жизненный путь завершила именно в том учреждении, чьи представители так гуманно стремились оградить меня от ошибок.
            Гнев и возмущение постепенно вытесняли радость освобождения. Нереализованные права человека застилали глаза, душила злоба на эти идиотские советские порядки – человек собрался в кино, а мог очутиться в тюрьме. Идеология у них в опасности, придурки! Лучше бы продукты завезли. Ненависть к окружающей жизни была непереносимой.
Какое неблагодарное животное все-таки человек! Не били, не мучили, быстро отпустили, обещали охранять, если что случится, погром, например, а ведь все равно недоволен, хотя в соответствии с тоталитарной классикой (Замятин, Оруэлл) должен был испытывать чувство благодарности к "хранителям" за то, что сразу не отправили на переплавку.
            Я брел по улице и вдруг увидал молодую дворничиху, чистящую асфальт от снега.
– Давай помогу! – неожиданно для нее, да и для себя самого, выпалил я, схватил скребок и начал ожесточенно скрести прилипший к асфальту снег.
             Работа это хорошая, кто пробовал, согласится. Сразу видишь результат своего труда. Одно сильное движение – и готова полоска чистого асфальта, и без всякой идеологии. Через пару минут я уже снял шапку и пальто – было жарко.
– Простудишься, – дружелюбно сказала симпатичная дворничиха.
– Ничего, мне надо отвлечься, в Израиль хочу уехать, а там снега нет, – невпопад ответил я, продолжая шуровать скребком.
– Да, там, наверное, хорошо. Море теплое. И пальмы растут, – мечтательно сказала она.
            Как я был ей благодарен! Гнев, ненависть и раздражение уходили, исчезали, улетучивались после каждого движения. Пот покрывал лицо, но я продолжал скрести, пока не закончил весь участок. Домой я приехал уже спокойный.

Как я стал израильтянином. ч.4
alykel_hater

4. Первые дни.

В здании аэропорта все прилетевшие репатрианты помещались с отдельное помещение, где они проходили свои первые бюрократические процедуры на земле обетованной. Во-первых там всем выдавался первый документ – Теудат оле» (удостоверение репатрианта). Выдавался он один на всю семью, выписываясь на главу. В него, кроме всего прочего вписывались и получаемые нами в виде помощи денежные средства. Их выдавали в соседней комнатке – часть наличными, часть банковским чеком. На лето 91 года для нашей семью было выдано что-то около тысячи шекелей наличкой и около 4-х тысяч чеком. Курс доллара тогда был что-то около 2-40 шек. за доллар.

Мужчин, в возрасте от 18 до 45 лет приглашали зайти в отдельную комнатку,

Жми, если хочешь узнать куда и зачем?Collapse )

Как я стал израильтянином. ч.3
alykel_hater

3. “Поехали!.....”

Из Москвы мы вылетели после полудня. Описываемых всеми зверств таможни мы как то не заметили. Все было очень буднично и обычно. Может потому что каждый день из Шереметьево улетало 2-3 таких рейса? У нас был целый Ил-86 набитый под завязку исключительно репатриантами.

Какой там стоял гвалт!  Народ был возбужден до крайности. Да еще не простой народ - а еврейский. Все о чем то говорили, советовали друг другу при этом каждый совершенно не слушал своего собеседника и в то же время говорил что то сам.

В Варшаву мы долетели быстро.

Жми, если интересноCollapse )

?

Log in